ПЁТР ГАВРИЛОВИЧ

Читатели «Земли нижегородской» уже знакомы с творчеством Антона Лукина, в газете не единожды публиковались его рассказы. Родился и вырос в Дивееве, там же живёт и поныне. Антон состоит в Союзе писателей России, автор 11 книг, сочиняет сказки и рассказы, пьесы и сценарии, лауреат престижных премий и литературных конкурсов. Его герои – обычные люди, с их проблемами, заботами, надеждами. Сам автор говорит о своём творчестве так: «Пишу о простом работящем народе, о подростковой первой влюблённости». Рассказ Лукина «Пётр Гаврилович», который представляем на суд читателей «ЗН», тоже о деревне, об обычном мальчишке, его друзьях, детских переживаниях, первых потерях и серьёзных жизненных уроках.

1.

Митька сидит на сушилах, шмыгает носом, поглаживает левую ногу и тревожно глядит вниз. Во дворе гуляют куры. Рядом, красуясь разноцветным оперением, важно вышагивает петух. С него-то и не сводит злющих глаз парень. Не успел он выйти во двор, как тот вихрем набросился и успел клюнуть ногу. Стоило Митьке приехать к бабушке с дедушкой в гости, как у них с петухом завязалась враждебная война, в которой он, Митька, к несчастью, одерживает поражение. Совсем не даёт прохода драчун. Заприметит – коршуном бросается, не отобьёшься. Вот и сегодня Митька спросонья вышел из избы и, лениво протирая глаза, подошёл к рукомойнику. И только хотел было прогнать остатки сна, как ощутил резкую боль в бедре, оттого и шагнул в сторону. На него, выпятив грудь вперёд и приподняв гребень, наступал пернатый разбойник. Как ни пытался Митька отмахнуться полотенцем – ничего не вышло. С петухом было не справиться. Зато умудрился обжечь ногу о молодую крапиву, что росла у забора. Он пулей метнулся к сушилам, вбежал по лестнице и, поглядывая сверху на обидчика, стал думать, как бы того проучить. Во двор вышла бабушка. Поправив на ходу платок, она развесила на бельевой верёвке дедушкины портки. Хотела было зайти в огород, как в её сторону бросились две взбалмошные курицы. – А ну!.. Ишь, окаянные! – бабушка топнула ногой и прикрыла калитку. – Хитрые какие! И не углядишь! Бывало, какая-нибудь дурная курица находила щель, проскальзывала в овощное царство и творила там неведомо что. Пернатых к тому же привлекала куча навоза. Забравшись на самый верх, куры расшвыривали его лапами в поисках жучков-червячков. Не прочь были пройтись и вдоль грядок. Заприметив эдакое безобразие, бабушка брала хворостину и, бранясь какими только можно словами, выпроваживала хулиганок, затем шла вдоль забора, внимательно выискивая дыру. – Ба–а! – подал Митька голос. – Аиньки! – отозвалась старушка. – Ишь, куда забрался! Оно тебе надо? Ступай в избу! Голодный ить! – Ты одна? – С кем мне быть? – А дедушка где? – Почто он тебе? – укрывшись от солнца ладонью, спрашивает бабушка. – Ни свет ни заря к Афанасию на конный двор утопал. Должен вот-вот вернуться. Митька стесняется при дедушке ябедничать на петуха. Да и бабушке признаваться стыдно, что испугался какой-то там птицы. А слезать надо. – И долго будешь там сидеть? – ворчит бабушка, в огород идти передумала. – Яичницу пожарила. На блинах ещё жар сковороды. С молочком-то, а! М-м-м, – качает головой. – Ступай. Нечего на пустой желудок игру затевать. За эти несколько дней, пока Митька гостит в деревне, он хорошо пригляделся к своему обидчику, которого соседские мужики в шутку величают Петром Гавриловичем. Спросите: отчего такие привилегии петуху? Ответ простой: за его бойкий характер. Не раз приходилось заступаться тому за курочек своих. Как наседка оберегает цыплят, так и Петя в обиду подруг своих никому не даёт. Выпустит бабушка кур со двора – те и рады погулять возле дома. Где какого жучка-червячка в траве найдут или в пыль усядутся и будут полдня, как барыни, нежиться под солнцем. Петух рядом стоит, не мешает, но и глаз держит строго. Где вдруг какая опасность – камнем бросится, не подпустит. С собаками – и с теми драку заводит. Соседскому Мухтару бока так исклевал, что тот теперь при виде Петра Гавриловича обходит кур стороной, поджав трусливо плешивый хвост. Петухи и вовсе клюв не кажут – избегают встречи, как солома огня. Козёл еремеевский, огородный преступник, тоже однажды попал под раздачу. Сам Еремей – мужик пьющий, вредный. И скотина его такая же – наглая. Чуть что – и в чужие огороды! Знает, где поживиться можно. Как ни ругайся с Ерёмой, как ни прогоняй козла – обоим побоку. На слова и брань и бровью не ведут. Как-то раз козёл решил забраться к Митькиному дедушке Гаврилу Ивановичу в огород, испробовать свежей капусты, но сильно об этом пожалел. С громким меканьем выбежал рогатый на улицу с петухом на спине. Вцепился пернатый мёртвой хваткой и барабанной дробью что есть сил принялся клевать козью шкуру. Так и бегал козёл по деревне людям на потеху. С тех пор свою бесстыжую морду не суёт куда не следует. Быстро отвадился. Народ в деревне в благодарность, но больше шутки ради стал Петю величать Петром Гавриловичем. – Гаврил Иванович, едрён карась! – хвалили мужики. – Какого атамана взрастил!.. Молодец! Людей Пётр Гаврилович не трогал и жил со всеми мирно. Знал, что ни ему, ни его курам ничего плохого человек не сделает. И Митьку бы, наверное, не трогал тоже, если бы тот первый не стал задираться. А дело было так. В день приезда бабушка накрыла стол и накормила любимого внука от пуза. Выйдя во двор, Митька обнаружил, что его футбольный мяч, который он привёз из города и оставил у крыльца, был отмечен курами. – Кто?.. Кто это сделал? – ругался Митька с пернатыми. – Я вас спрашиваю! Пётр Гаврилович за всем этим наблюдал со стороны с большим удивлением. Зачем, мол, так орать? И когда осторожно шагнул к человеку, тот запустил в него мячом. Такого унижения петух простить не мог. Потому-то и не даёт теперь Митьке покоя. Бабушка двинулась к дому. – Постой! – окликнул её внук. – Чего ты? – обернулась старушка. Рядом гулял петух. – Опять? Митька спустился вниз. – Чего он у вас какой?.. Проходу не даёт. – Я от покажу счас, как крылья распускать. Ишь, поглядите-ка. Хозяин выискался, – старушка загнала петуха в сарай. – Вот и сиди теперь, думай над своим поведением. – Нечего вообще выпускать, – обрадовался Митька и с бабушкой вошёл в дом. После завтрака Митька отправился гулять. Нравилось ему у бабушки с дедушкой в гостях. Лето здесь особенное, не то что в городе. Машины не шумят. Никто не галдит, хоть и занят каждый своим делом. Тихо. Спокойно. Никто в суматохе не носится туда-сюда сломя голову, не мельтешит перед глазами… Окинешь улицу взглядом – вся как на ладони. Серая дорога, по обе стороны – дворы, голубое небо, пушистые облака… У колонки, где стоит таз с водой, кучкуются гуси. На пригорке пасётся рыжий телёнок. Щебечут птицы. Откуда-то доносится лёгкое поросячье похрюкивание. Пахнет соломой, навозом и тёплой пылью. Митька держал путь к Володькиному дому, хотел позвать того купаться.

2.

Река шумела, извивалась и петляла, словно змея. С обрыва хорошо было видно горизонт. За рекой виднелись засеянные пашни и кромка леса. Прищуришься – цвета переливаются на солнце. Синие, жёлтые, зелёные… Будто художник невидимый бросил на холст краски, и имя этому художнику – лето. На смену ему придёт другой творец, всё озолотит в округе своей кистью. У самого обрыва росла ива. К её толстой ветке была привязана тарзанка. Володька отважно свистнул на всю округу, ухватился ладонями за палку, хорошенько разбежался и взмахнул над рекой, словно птица. – Э-ге-гей! – прокричал Володька, хлопнул на лету в ладоши и «солдатиком» вошёл в воду. Володькины прыжки – это отдельный вид искусства. Митька всегда дивился его ловкости. Лучше всех он лазит по деревьям. Бегает – не угонишься. Если надо, он тебе и в нору залезет, и на лошадь взберётся. Накупавшись вдоволь, друзья растянулись на тёплом песке, как морские тюлени. – Я здесь, – Володька показал рукой на реку, – этой весной щуку поймал. На пять килограмм. – На сколько? – На пять! – возгордился рыжий. – Еле вытащил. А икры в ней… Пожаришь – пальчики оближешь. – Так ведь… это… браконьерство вроде как, – сказал Митька. – В икромёт рыбу удить… – Чепуха, – отмахнулся Володька. – Что ж я теперь на своей реке и половить не могу? Кто мне запретит? Митька посмотрел на друга. Тот, засунув в рот травинку, разглядывал песок. А ведь действительно, живёт мальчишка двенадцать лет в родной деревне, ходит в школу, играет в футбол. Он – неотъемлемая часть этого уголка. Зимой катается на коньках по реке, весной на этой самой реке ловит рыбу. И кто ему запретит? В этих местах она, река, и правда его, мальчишки того, как и других жителей. Вот если бы он, Митька, поймал ту бедную щуку в икромёт – тогда да, это было бы преступлением однозначно. Потому как нечего совать свой нос в чужие угодья. А Володьке можно, он – свой. – Дедушка здесь как-то сома выловил. С меня ростом, – Митька тоже решил похвастаться. – Там дальше, – Володька показал рукой, – омуты – излюбленное место сомов. – Сом – та же акула. Схватит за ногу, утащит под воду, засунет под корягу до лучших времён. А как проголодается, съест. – Городской… – Володька расплылся в улыбке. – Чего ты? – возмутился Митька. – Отчего люди тонут и пропадают в реках? Проглотит сом, и поминай как звали. – Водяные их утаскивают. На самое илистое дно. А русалки им в этом помогают. Заманивают. – Ты серьёзно? – Митька в сомнениях. – Сказки всё это. – Бабка Матрёна сказывала. А ей врать ни к чему. Много чего знает и чего повидала. Даже с колдунами дело имела, – сказал Володька и оглянулся. – А русалок здесь и правда много. У Митьки загорелись глаза: – Неужто видел? – Не так-то их легко застать врасплох. Хитрые. Остерегаются нашего брата. Знают, ничего хорошего от человека не жди. А ежели и заметит кто и убежать не успеет – всё… Пением своим заманят в реку и потопят, – поведал Володька. – А такие, как ты, будут потом трезвонить, что сом проглотил. А сом и делов не ведает. – По телевизору говорили… – Там и не такое скажут, – усмехнулся Володька. – Ты меня слушай. Я эти места вдоль и поперёк знаю. Лучше всякого телевизора. – А ежели и нас с тобой за ноги схватят и уволокут в своё царство речное? – немного поразмыслив, сказал Митька. – Нужны мы им, как же! – отмахнулся Володька. – Им женихов подавай. А с нас что взять? В дневнике и те двойки. – Зато я пою неплохо. – Там таких певцов… – сказал Володька. – Слышал стоны под водой? – Какие стоны? – Митька насторожился. – А я слыхал, – приятель выплюнул травинку, лёг поудобнее на бок. – Играли мы както раз у малого пляжа с ребятами в догонялки. Погнался за мной Пашка-Цапля. Плавает, как теплоход. Полреки занимает. Руки в стороны растопырит, попробуй убеги от такого. И решил я, значит, под ним проплыть. Занырнул на самое дно, плыву, грудью касаясь песка, и вдруг слышу, как кто-то плачет… – Плачет? – Ну да, плачет, – кивнул Володька. – Прислушался. Так и есть: кто-то жалобно стонет. Мне не по себе стало. Хотел было вынырнуть, как стон этот вдруг на смех перешёл. И слова доносятся непонятные. Одно разобрал и запомнил: «Ягай». – Ягай… – эхом повторил Митька. – Что это? – Не что, а кто, – поправил Володька. – Сам я не ведал. У бати спросил, а тот и говорит, что жил здесь давным-давно мужик один по прозвищу Ягай. Браконьерничал страх как! Уж и ругали его мужики, и грозились побить – всё ему нипочём. А в купаловскую ночь пошёл сети глядеть и сгинул. Нашли, говорят, после самого в сетях запутанного. А по всему телу синяки от пальцев. Защекотали бедолагу до смерти. – Русалки? – догадался Митька. – Так это их любимое развлечение, – со знанием дела подтвердил друг. – А он додумался тоже… На Ивана Купалу к реке сунулся один. Когда вся нечисть в эту ночь пирует. Русалки и подавно, – Володька потёр веснушчатый нос. – Видишь, как бывает. Самому себе на погибель сети приготовил. – Я теперь в воду ни ногой, – выпалил Митька. – Не трусь. Ничего они тебе не сделают, – успокоил Володька. – Тем более городскому. – А это при чём здесь? – Митька даже обиделся. И правда, чем он хуже?

Продолжение следует.