ПЁТР ГАВРИЛОВИЧ

Окончание.

Начало в № 12, № 13.

Внизу у дома уж минут десять как появился Варькин брат Степан. Он стоял у самого забора и подслушивал разговор, пока его не заметили. – Тебе чего здесь надо? – крикнул Володька, высмотрев с крыши Степана. – Варька, ступай домой. Мать зовёт! – не ответив, велел тот сестре. – Зачем? – подала голос девочка. – Ты сгущёнку утащила? – строго крикнул Степан. – Вот ещё, – пробовала отпереться та. – Не хитри. Я всё видел! – напирал брат. Были они с Варькой из двойни. Но настолько разные! Не похожи совсем ни лицом, ни тем более характером. – Наябедничал уже, – вздохнула Варька и собралась спускаться с крыши. Митька посмотрел на Володьку: тот, по-прежнему наблюдая за луной, всем своим видом выказывал, что причастен к какой-то тайне, доступной только посвящённым. Правда, кого он там увидел? Или забавы ради пытался их разыграть? Пойми его… Кто их, рыжих, знает? – Варька! Варька-а!.. – со двора вновь раздался голос Степана. Володька обернулся и заметил возле входа на чердак притихшую девчонку. Деваться некуда: надо отправить её домой, иначе брат не отстанет. – Хорошо, что вы со Стёпкой совсем не похожи, – сказал Володька. – А то… не разговаривал бы сейчас с тобой. – Это почему ещё? – Не терплю ябед и предателей, – пояснил Володька. – А его… Стёпку твоего… когда-нибудь стукну! Допрыгается! – Если только разок и не больно, – согласилась Варька. – Может, и на пользу ему будет. И Володька помог ей спуститься с крыши.

5.

Задумчивый Митька поднял с песка камешек, хотел было запустить в пруд, но передумал: рука его безвольно опустилась. Опять на душе у него с новой силой заскребли кошки. Неужели не помирятся они с Володькой? Неужели так никогда и не помирятся? От этой мысли Митьке хотелось выть. Послышалось коровье мычанье и окрик пастуха Кузьмы: старик вёл стадо на водопой. Рядом, вывалив язык, носилась дворняга Найда. Митька глянул на приближающихся телят, коз и крупных быков, вздохнул: выходит, честный разговор с самим собой подошёл к концу. – А ну, ить! Держим строй! Ать-два! – громко командовал Кузьма. – Не расходимся! Стадо послушно чуть ли не нога в ногу шло впереди старика. Одни коровы приблизились к пруду, зашли в воду, чтобы утолить жажду. Другие – те, что остались в сторонке, – стояли, прогоняя хвостом назойливых слепней. Третьи, прожорливые, разбрелись по берегу пруда в поисках травы. Кузьма остановился рядом с Митькой, закурил махорку, тут же тёрся молодой козлёнок. – А ты… чьих будешь, малец? – вдруг спросил старик, с любопытством разглядывая паренька. – А то вы не знаете, – удивился Митька и даже немного обиделся. – Дэк… не припоминаю. Лицо знакомо, вижу. А как звать – не скажу, – отвечал Кузьма. – Не обессудь. Память, краса-девица, подводить стала. Ноги ишо ходют, а лица распознаю с трудом. Так чьих, говоришь, ты?.. – Местный я, – попытался выкрутиться Митька: совсем не хотелось разглагольствовать с Кузьмой, настроение не то. – Не бреши мне! – пастух оценивающе осмотрел всю Митькину фигурку. – С памятью я хоть не в ладах, а наших деревенских мальчишек всех знаю от мала до велика. По имени, может, и не скажу. Но без ошибки назову, чьих он будет! Своих всех в лицо знаю. – Прокофьев я. Димка, – признался паренёк. – Гаврилыча внук, получается? – Получается, что так. Знаете дедушку? – Спрашиваешь! – ухмыльнулся Кузьма. – Пацанятами на току зерно молотили вместе с бабами не один год. Уж после на комбайн пересели. Как уборочная – с утра до ночи в поле. И Тамару, бабушку твою, знаю хорошо. И Валерку с Оксанкой. И Петра Гавриловича. Всех знаю. Ишо бы! – Петра Гавриловича? Хм, серьёзно?.. Подумаешь… Велика честь ему. – Митька почесал ногу, которую сегодня утром пернатый разбойник умудрился клюнуть. – Обычная птица. – Не скажи, – не согласился Кузьма. – Смелость она ить у каждого уважение всколыхнёт. Что в людях, что в живности какой. Даже врага своего и то, случается, за смелость уважаешь. И правильно. Не каждый храбрым нравом может похвастаться, – докурив, старик прокашлялся и продолжил: – Порой где смолчишь, заприметив несправедливость. И то молчание будто бельмо тебе на глазу, покоя оно не даёт. А другой человек и начальству не побоится нос утереть, если оно не право. А уж ежели во благо других готов голову на отсеченье отдать… рази может не вызвать восхищения поступок этот?.. – Старик Кузьма перевёл взгляд на быка Макарьевых: тот стоял поодаль от всех, смотрел на воду. – Оболтус, ишь! А ты, парень, не гляди на него, что большой. Рази это пример? Маленького и слабого каждый обидеть может. Лиха ли победа?.. А вот когда маленький большому усы в кулак сожмёт, да поделом, тогда да-а… Совсем другой разговор… Не зря народ петуха твово Гаврилычем величает. Хоть в шутку, а и то приятно. Сам говоришь: птица обычная. А попробуй-ка курочек тронь его! Любого пса, поджав хвост, уносить ноги заставит! Гребень Гаврилычу за отвагу не раз рвали. Но храбрость не уймёшь! А после того как Гаврилыч козла проучил, я без уважения на него глядеть не могу. Это ж надо… – Кузьма кивнул на быка: – Этому бы ишо показал, где гуси-лебеди зимуют. Не гляди, что большой и рогатый! Струсит, ядрён его в дышло. Уж я-то знаю! Митька вспомнил петуха. И чего он в самом деле так его принижает и борется с ним? Радоваться Митька должен, что у бабки с дедом такой отважный петух! Всем петухам петух! В деревне его по имени-отчеству величают. А он, Митька, войну с ним ведёт. Разве ж это дело?! Да и в чём петух перед ним виноват? Тем, что Митька первым в него мячом запустил, а тот не струсил и дал отпор? Да, не струсил петух тогда! А Митька сегодня на Володькиных глазах струсил. И опять стыдно стало Митьке – ещё и перед петухом. Вон как за курочек заступается, верно старик подметил, не жалея себя. А он, Митька… Эх, за друга не вступился: поджав трусливо хвост, глядел, как его избивают втроём. Неприятен Митьке бык? А ведь и сам он такой же, ничем не лучше вредного глупого быка. А случись чего – и тут же в кусты. Я, мол, не я, и корова не моя. А пойти к Володьке и извиниться – на это духу не хватает. И в этом Митька – трус! Коленки трясутся, как у серенького зайчика! Далеко Митьке до Петра Гавриловича! Ох, как далеко! Тяжко было даже мысленно соглашаться с такими обвинениями. Собрался Митька с силами, решил Володьку найти. – Пойду и извинюсь, – сказал вслух сам себе и встал с травы. – Чего говоришь? – не понял Кузьма. – Ничего, дедушка. Отдыхайте. Пойду я к дому ближе, – посвящать в эту историю пастуха Митьке не хотелось. – Поспешай не торопясь, – только и сказал Кузьма.

6.

Митька направился быстрым шагом домой. Для себя он решил: сегодня же помирится с петухом, а уж завтра… А завтра с утра пораньше – сразу к Володьке. От этой мысли на мгновение Митьке стало легче. «Самых лучших семян и зёрен петуху дам. Червей навозных накопаю. Нужно будет – светлянки наловлю зыбкой. Куры рыбёшку эту любят, – размышлял на ходу Митька. – Ничего. Помиримся и с Петром Гавриловичем, и с Володькой. Обязательно помиримся». Митька вошёл во двор. Кур во дворе не было. Обычно бабушка так рано их не загоняет. А ведь из-за его жалобы Петра Гавриловича сегодня лишили прогулки и заперли в сарае. Куры, поди, затосковали и сами запросились на ночлег. Разделить неприятную участь со своим Петей. Куда они без него? Первым делом Митька подошёл к сараю, заглянул в щель: так и есть – куры на шесте. Слабый свет падал из маленького окна. А петуха не было видно. Наверное, сидит сейчас в тёмном углу и точит на Митьку от обиды большой клюв. «Ничего, – решил паренёк. – Ещё с ладони будет зёрнышки брать! Завтра его огурцом угощу. И семечек жареных куплю – объедение!» Митька вошёл в дом. Дедушка сидел за столом, ужинал. – От он! Гроза улиц! – едва завидев на пороге внука, объявил дед. – Будто сам в его годы счёт времени знал! – заступилась бабушка. – Ишо поздней приходил! Затемно. – А я – чего? Я ить ничего, – миролюбиво ответил старик. – Голодный, небось. – Откуда ж ей, крошке, во рту взяться, коли целый день на ногах, – сказала бабушка. – Бегай, пока бегается, – рассудил дедушка. – Оно и рад бы побегать сейчас, попрыгать солдатиком оловянным… Дык ноги не слушаются. – А тебе бы всё до седых волос козлёнком молодым скакать, – укорила бабушка, а сама, проходя мимо внука, легонько подтолкнула его к умывальнику. Митька намылил ладони мылом, сполоснул холодной водой, вытер полотенцем и уселся за стол. – Генка Трищёкий захаживал, – сказал дедушка. – Тот ишо проныра… Подумать не успеешь, а уже наперёд знает обо всём. – Почему его Трищёким зовут? – поинтересовался Митька. – Ест в три горла. Кашалот хромой! – ругнулась бабушка. – Не желудок, а бездонная яма, – и поставила на стол тарелку супа, пододвинула внуку сметаны. – Чего Генка хотел? – А петуха просил. За любые деньги, говорит, куплю. Не губи, мол, бойца такого. Двух несушек предлагал на обмен и петуха свово щипленого. – Ну, и согласился бы. Чего ты? – бабушка непонимающе уставилась на деда. – Не прижился бы он там. Знаю, – твёрдо сказал дед. – От тоски исхудал бы весь… Да и как бы народ его величать стал? Пётр Геннадьевич?.. Глупо. – Так и говори: не захотел сам. А то – не прижился бы!.. Ей, птице, что! Где кормят – там и дом. Крыша над головой не течёт – уже хорошо, – толковала бабушка. Митька слушал их разговор молча, наконец у него закралась догадка. – Чего это вы? – он замер с ложкой в руках. – А ты кушай-кушай, набирайся сил. Индейцы у врага свово лютого сердце ели и храбрыми становились. На медведя голыми руками шли. Так и ты, – сказал дедушка. – Заполучишь Петькиной силы, всех мальчишек во дворе на лопатки положишь. Помяни моё слово. – Нашёл чему парня учить! – заворчала бабушка. – А чего? Так и есть, – дедушка, сдвинув бровь, добавил: – К бревну, значит, поднёс его… вытянул он шею, замер. Не шелохнулся даже. Всё ить понимал. Ишо бы! Любая живность погибель предчувствует. Телята и те плачут. А наш до последней секунды горд был, даже веко не прикрыл… Жалко. Ишо бы! Но дурить тоже незачем. Сроду на людей не кидался, а тут… Внучка – и обижать. Нехитро дело – и в глаз угодил бы. Э, нет! Виноват сам, – дедушка кивнул на кастрюлю. – Там ему и место. Только теперь Митька догадался, о ком шла речь. В тарелке среди картошки и капусты лежало куриное мясо. Паренёк, отодвинув суп, молча вышел из-за стола. Во дворе у самого забора стоял тот самый чурбак, на котором попрощался с жизнью отважный Пётр Гаврилович. Видны были капли крови и прилипшие к дереву перья. Митька присел на ступеньки. Как же так?! Ведь это он виноват – Митька, а не… Сердце кольнула несправедливость. Натерпевшись за весь день поругания самого себя, постыдных мыслей и прочего укора, Митькина детская душа не выдержала. Паренёк положил голову на согнутые в коленях локти и тихонько заплакал. О жестоком неравенстве, коварстве, трусости и предательстве он знал уже не понаслышке. Сердце теребили жгучая обида и понимание того, что нельзя ничего исправить. Жизнь – это не разбитая ваза, которую можно склеить. Даже у самой крохотной букашки жизнь одна. И нет ничего дороже и ценнее самой жизни. Извиниться всегда можно, даже трусость искупить кровью… А оборванную жизнь… Это не кубик-рубик – не склеишь и не соберёшь. Митька ещё раз посмотрел на старый чурбак, на котором виднелась застывшая кровь, на глазах вновь блеснули горькой обиды слёзы.

Антон ЛУКИН.

Фото Александра КУРИКОВА.