ПЁТР ГАВРИЛОВИЧ

Антон ЛУКИН

Продолжение.

Начало в № 12.

Но Володька на вопрос не ответил, вместо того продолжил: – Лешие, водяные, кикиморы… Если не сталкивался с ними, то это не значит, что их нет. Другие нарочно ближе к человеку ютятся. Банник, скажем. Этот в банях живёт. Хорошего хозяина в жизнь не тронет. А вот лентяю спуску не даст. Натаскал воды мало, плохо баню протопил – жди неприятностей. Ущипнёт банник невзначай или – того хуже! – ошпарит. Он и у меня мочалку прятал. Оглянуться не успел, а её уж и след простыл. Искал её, искал – нет нигде. А утром сунулся – на гвозде висит как ни в чём не бывало. – У меня носки так пропадали, – признался Митька. – Домовой, – заверил Володька. – Его рук дело. Этот тоже хулиганить мастак. Парень перевернулся на спину и принялся любоваться облаками. Митька тоже уставился в небо, задумался насчёт сказанного. «Почему бы и нет? – подумал. – Если уж учёные во все голоса твердят, что инопланетяне существуют, то уж леший с кикиморой болотной – и подавно. Может, они и есть одни из иноземных существ? Кто знает? Спустились на Землю и по какой-то там непонятной причине воротиться обратно не могут. Вот и кукуют здесь, превратившись с годами в ворчливого старика и неугомонную старуху. Никто их не видит, но заблудить в лесу или утянуть в болото могут. Сами заплутали средь космических миров и честным людям покоя не дают». Поблизости послышались чьи-то голоса и шаги. К реке вышли Жорик и двое его дружков. Жорику шёл четырнадцатый год, рос он безотцовщиной. Может быть, поэтому быстро отбился от рук и не слушался взрослых. Пороть Жорика некому и мужской наказ дать тоже… Многие мальчишки его побаивались за дурной характер. Своё мнение Жорик всегда отстаивал кулаками, и не важно, прав он или нет. А то и просто так по уху даст, потому что плохое настроение. Ходил Жорик постоянно в ссадинах и синяках, говорил со всеми на тон выше. – Лежит-полёживает… – обратился он к Володьке. – Бегай, ищи его. – Сдался я тебе, – обронил Володька, не поднимая головы. – Значит, сдался, – повысил Жорик голос. – Вставай, если не трусишь. – Чего? – Я лежачих не бью, – добавил Жорик. Володька поднялся, отряхнул ноги, подошёл к ребятам: – Ну? – Ты кобеля моего пнул? – предъявил Жорик. – Из рогатки он его, прямо в ухо, – из-за его спины подсказал один из приятелей. – Ну? Было дело? – напирал на Володьку Жорик. – Чего он у тебя на всю округу горланит? – спокойно ответил Володька. – И днём и ночью покоя нет. Блохи, поди, заели, да помыть некому… На людей бросаться стал. Наверняка уже жаловались. – И чё? – раздул ноздри Жорик. – Утихомирил бы! – посоветовал Володька. – Будет и дальше на прохожих скалиться, хребет быстро кто-нибудь сломает. Найдётся увесистый сапог. Мужики у нас, сам знаешь, терпеть не станут. Сжав кулаки и прищурив глаза, Жорик молчал: не знал, что ответить. И эта беспомощность разжигала огонь неприязни ещё сильней. Володька было направился обратно, но рассерженный такой беседой Жорик с приятелями набросились на него. Завязалась драка. Митька стоял в стороне и наблюдал за тем, как трое бьют одного. Володька увёртывался как мог, сам наотмашь лупил неприятелей, но силы были неравные. Мальчишки спустили его с обрыва и победно захохотали. Подошли к Митьке. – Молодец, что не вступился. Не надо тебе это, – сказал Жорик и похлопал Митьку по плечу. Затем с дружками направился обратно в деревню. Митька глядел им вслед. Жалость, трусость, неприязнь к самому себе – всё это сейчас остро ощущалось и угнетало. Почему не вступился?.. Не его это дело?.. Когда бьют твоего друга, да ещё втроём, – это не может не касаться и тебя. Значит, проявил Митька самую настоящую трусость, не искупить её просто так. Утраченные уважение и доверие нелегко завоевать заново – такие моменты надолго запоминаются и сидят в душе занозой, порой всю жизнь. Митька сейчас это хорошо осознавал и как никогда боялся встречи с Володькой, – боялся заглянуть ему в глаза, боялся справедливого ругательства или – того хуже – презрительного молчания. Появилось сильное желание убежать, скрыться, провалиться сквозь землю. Впервые в жизни Митька ощутил этот омерзительный привкус… привкус предательства. Когда предали не тебя, а ты сам. Это чувство намного противнее. Глубоко оно забирается в душу, гниёт изнутри и долго будет не давать покоя. Митька уже знал это и сильно сожалел о случившемся… Трус! Негодяй! Предатель!.. Хуже девчонки! Митька вспомнил слова дедушки: «После драки кулаками не машут». И стало ему ещё тягостней. Появился побитый Володька – подошёл к одежде, которая горкой валялась на берегу. Не проронив ни слова, он взял одежду и, не посмотрев даже в Митькину сторону, поковылял к дому. Митька хотел попросить прощения, сказать хоть что-то в оправдание, но язык будто намертво пристыл к нёбу, – хотелось сгореть от стыда. На душе было плохо.

3.

Митька в одиночестве побрёл в сторону деревни, но остановился у колхозного пруда. Уселся на бережок. Так и сидел, бросая камушки в воду. В деревню идти не хотелось. Там уже, наверное, о трусливом поступке его разузнали все, в том числе и бабушка с дедушкой. «Как же так? – спросит дедушка. – Рази этому мы тебя с отцом учили? Чтоб ты друзей своих верных предавал?» «Не уберёг ты нас на старости лет от позора такого, – вздохнёт бабушка. – Как к людям теперь выйти, как в глаза им глядеть?» «Пущай домой едет, в город свой, – скажет дедушка. – Хотя и там предатели не нужны. Трусы нигде никому не нужны». Митька с силой запустил очередной камень в воду. Тот громко плюхнулся и скрылся из виду, оставив после себя большие круги. Размышляя над сегодняшним поступком, он вспоминал, сколько весёлых интересных дней они с другом прожили вместе. И как же хорошо было им!.. Володька, конечно, никому не скажет, не такой он мальчишка, чтоб трезвонить направо и налево о своём бывшем друге. Ну, струсил… Ну, с кем не бывает? Митька призадумался. Нет, не верно. С Володькой такого бы не случилось. Окажись он, Митька, на его месте, тот, не раздумывая, ввязался бы в драку. Вон он как отважно сражался против троих – не поджал трусливо хвост, не пытался убежать и даже о помощи не крикнул – бился до последнего. Нет, Володька Митьке не под стать: с этим парнем смело можно идти в разведку – не подведёт. Митька сгрёб ладонью горсть камушков и со злостью запустил их в пруд. Те дробью разлетелись по воде. Нужно ехать домой, в город. Сегодня же Митька попросит бабушку, чтоб посадила на вечерний автобус, и больше он сюда не вернётся. Никогда. Да. Только что говорить бабушке? Правильно ли это будет? Возможно ли от себя убежать? Нет. Понял Митька: и в городе тоже будет преследовать это ужасное чувство. Никуда от него не скроешься, никуда не денешься. С этим теперь как-то нужно жить. А может, пойти к Володьке и извиниться? Митька задумался. Даже как-то легче стало на душе от этой мысли. А простит ли? Станет ли вообще слушать и разговаривать?

4.

Митька припомнил, как в прошлом году он привёз из города старый бинокль. Отец разрешил взять с собой: ему он был не нужен и без дела стоял на полке. Вечером друзья отправились к Володькиному дому. С его чердака удобнее забраться на крышу, и скат не такой крутой – не так страшно. Митькины бабушка с дедушкой уж точно не позволили бы им забраться невесть куда, да ещё ночью. А здесь, у Володьки, никто и не ведает, чем друзья занимаются, даже родители. Володька знает, как незаметно пробраться на чердак. Показалась соседская девчонка Варька. – Чего это вы там делаете? – спросила она. – Домового из трубы выманиваем, – улыбнулся Володька. – Так я и поверила. Ври больше. Мальчишки захохотали. – Неужто бинокль? – углядела девчонка у них в руках прибор. – Ишь, глазастая, – сказал Володька. – Ещё какая, – не обиделась девочка. – Иголку в стоге сена найду. Дайте бинокль поглядеть. Володька нахмурил бровь: – Ещё чего. – Вам жалко, что ли? – не отставала Варька. – А если сломаешь? – Митька тоже для приличия сделал серьёзный вид. Девчонка вмиг нашла, чем возразить: – Так что, он у вас игрушечный, что ли? Из пластмассы? – Варька! – Володька попытался осадить её. – Вот всегда так: где что случись – и ты рядом. – Виновата я, что ты напротив нас живёшь, – будто оправдываясь, сказала девочка и вдруг вспомнила: – А хотите, я сгущёнки принесу? Мамка наварила. – Ладно, – как будто нехотя согласился Володька. Варька побежала домой, а Володька быстро спустился на землю, поджидая соседку. Когда она вернулась, оба забрались на крышу. Варька не обманула: принесла литровую бутылку сгущёнки. Мальчишки принялись за лакомство. Бинокль, как у отважного морепроходца, висел у Володьки на груди. – Вкусная, – похвалил Митька сгущёнку. – Никогда не пробовал такой – в бутылке из-под лимонада. – Мамка на продажу наварила, – пояснила Варька. – Утром в район собралась. На рынок. – Недосчитается одной! – Не хватится, – успокоила Варька. – Много наготовила. Одна где затеряется – и не заметишь. – Хорошо, когда корова своя, – по-деловому рассуждал Володька. – Молока хоть отбавляй. И творог свой. И сметана с маслом. И сгущёнки вари сколько душе угодно! – Ага. А сена сколько надо!.. Сенокос никто не отменял! – подхватила девочка. – Уморишься. Это тебе не огород полить. – Много сена надо? – спросил Митька. – Мы ещё кроликов держим, так что много, – вздохнула Варька. – Ушастые тоже не меньше коровы любой едят. За разговором не заметили, как на небе появилась Луна. Володька поднёс бинокль к переносице и принялся внимательно изучать спутник Земли. – Ну? – выдохнул Митька, которому не терпелось перехватить бинокль. – Подожди, – не сразу ответил друг. – Чего там? – Варька тоже уставилась в небо. Володька долго смотрел через бинокль на Луну, чего-то ждал затаив дыхание, на вопросы не отвечал, лишь дёргал плечом в ответ на тычки ребят, а сам будто боялся шелохнуться. Наконец тихо, растягивая слова, произнёс: – Во-о-от они… – Кто? – тревожно шепнула Варька. – Дай посмотрю! – Митька опять потянулся к биноклю. – Не спеши, – Володька повёл плечом. – Ты гляди, чё творят… – Чего? – Маршируют… как оловянные солдатики, – как-то спокойно отвечал Володька. – Митинг, что ли, у них? Варька не выдержала: взявшись за бинокль, потянула его на себя, – и Володькина шея с ремешком наклонилась в её сторону. Затаив дыханье, девочка принялась разглядывать Луну. – Где митинг? Никого не вижу. – Лучше смотри. – Да нет никого, – расстроилась соседка. – Мне!.. Мне дайте! – крикнул Митька. Володька снял со своей шеи бинокль и протянул прибор другу. – И правда, Луну и то плохо видно. Где там солдатики на митинге? – в Митькином голосе слышалось разочарование. На улице было тихо, только кузнечики стрекотали. Летняя ночная тишина особая – приятно пугающая. Задохнуться можно от такой тишины. Сядешь на лавку эдакой ночью – и будто один ты во всём мире, и нет до тебя никому дела. А утро ещё так далеко! И все заботы и проблемы в сторону отходят, будто и нет их больше. Вся суета, все невзгоды дожидаются светлого дня. А ночью… В эту тихую лунную ночь ты один на Земле. Только букашки стрекочут в траве, только ночная птица пролетит, выискивая кого-то. Ночью и думается лучше, спокойнее. – Кто там был, на Луне? – не унималась Варька. – Как выглядели хоть? Зелёненькие? Володька не ответил. Молча забрал у Митьки бинокль, вновь уставился в небо. – Плясать стали, – погодя немного, сказал. – Праздник, видать, какой у них. А один… Вот… вот… вот… – Володька регулировал кратность бинокля. – Точно, тот один на скрипке играет. – Врёшь! – выпалила Варька, опять хватаясь за бинокль. Она с жадностью уставилась в ночную темноту звёздного океана. – Ну нет же никого! – Не видишь, это не значит, что нет, – невозмутимо сказал Володька. – Может, их только и могут разглядеть… избранные.

Окончание следует.

Фото Александра ВОЛОЖАНИНА.